Microcamtest

Лайфстайл портал

Значение слова ПРИТЧА. Что такое ПРИТЧА?

Что такое притчи

Давайте рассмотрим это понятие более пристально. Лексическое значение слова «притча» отражает суть этого литературного явления. Во-первых, как мы уже знаем, такая история не может быть длинной. В ней нет подробных описаний места действия, характеров героев и развития сюжета, как, например, в басне. Кроме того, в отличие от басни, притча далеко не всегда заканчивается моралью. События не живописуются, а обозначаются как фон, или своеобразный кокон, из которого должна сформироваться главная мысль.

Так что такое притчи? Это нравственные поучения, облеченные в занимательную форму, как сказали бы современные педагоги по раннему развитию детей. Взять хотя бы историю про бабочек. Если бы нам просто сказали последнюю фразу, мы бы вряд ли осознали, а уж тем более запомнили её смысл. Но благодаря красивой и понятной истории пазл в нашей голове сложится за считанные секунды, и мы прекрасно поймем идею, которую пытались до нас донести. В данном случае в конце истории дано объяснение её смысла, но так бывает не всегда. Некоторые притчи не выдают «правильный ответ» на последней странице, и тогда каждый толкует их по-своему.

Видео

Эстетика. Энциклопедический словарь

притча

жанр эпической миниатюры, имеющей форму краткого аллегорического иносказания с морализирующей, дидактической направленностью религиозно-нравственного или сугубо светского характера. Эпичность притчи состоит в том, что в ней отсутствует какая-либо точная, исторически достоверная пространственно-временная конкретика. Нередко притча имеет параболическую или даже сферическую композицию, где развертывающаяся мысль движется по закольцованной траектории. На первый взгляд может показаться, что она все дальше удаляется от исходной содержательной посылки. Но в повествовании неизбежно наступает этап, когда она возвращается в исходную точку, обогащенная приобретенным смыслом, обладающим значительной суггестивной (внушающей), назидающей силой. В притчах представлены универсальные, типичные для всех времен и народов ситуации и предлагаются столь же универсальные, абсолютно надежные модели решения затруднительных социально-нравственных и религиозно-экзистенциальных проблем. С наибольшей полнотой и силой все эти особенности данного жанра проявились в библейских и прежде всего в евангельских притчах. В четырех Евангелиях содержится более тридцати притч. С их помощью Иисус Христос доводитдотех, кто внемлет ему, сокровенные смыслы своего учения. Каждая из них — это миниатюрная новелла с ярко выраженной, эмоционально насыщенной внутренней интригой, которая в отдельных случаях развивается по законам драмы. Образность, привлечение метафор, аллегорий, гипербол и др. художественноэстетических средств придает притчам Христа особую убедительность и проникновенность. Их воздействие таково, что они как будто переносят слушателей из обыденного, привычного измерения в мир иных смыслов и высших истин. Они обнажают суть сокровенного, выявляют величие абсолютного, и все это делается в ходе изложения внешне не сложной, занимательной истории. Посредством притч Христу удается активизировать процесс восприятия того, о чем Он говорит. В отдельных случаях Он строит их так, что Ему нет нужды делать назидательный вывод: он напрашивается сам собой, слушатели с готовностью формулируют его сами, делая его тем самым сразу же своим собственным духовным достоянием. Каждую притчу можно представить как облаченную в драматическую форму, развернутую в художественном времени и пространстве, разыгранную в лицах пословицу. Те свойства, которыми обладает пословица, характерны и для притчи, поскольку оба жанра имеют одни и те же психоментальные и нравственно-этические основания. Так, характеристика пословицы, предложенная Й. Хейзингой в его «Осени средневековья», в полной мере относится и к притче:« Потребность л юбому житейскому эпизоду придавать форму нравственного образца, любое суждение облекать в форму сентенции, из-за чего оно приобретает нечто субстанциальное и неприкосновенное, короче говоря, процесс кристаллизации мысли находит свое наиболее общее и естественное выражение в пословицах. Пословицы выполняют в средневековом мышлении яркую жизненную функцию. В повседневном обиходе их сотни, и почти все они метки и содержательны. Звучащая в пословице мудрость порою проста, порою глубока и исполнена благожелательности; чаще всего пословица иронична; она добродушна и обычно довольствует малым. Она никогда не проповедует сопротивление, она всегда успокаивает. С улыбкой или снисходительным вздохом она позволяет торжествовать корыстолюбцу и оставляет безнаказанным лицемера… В пословице сгущаются в единый образ мудрость и мораль разных времен и разных сфер жизни» (Хейзинга Й. Осень средневековья. — М., 1988. — С. 256). Притчеобразная форма всегда обладала особой притягательностью для художников слова. Многие писатели Запада (Ф. Кафка, Б. Брехт, Ж.-П. Сартр, А. Камю) и России (А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов, Л. Н. Толстой и др.) использовали ее в своем творчестве. ◘ Лит.: Богдашевский Д. П. Притчи Христовы. — СПб., 1902; Виноградов Н. И. Притчи Господа нашего Иисуса Христа. Вып. 1-4. -М., 1890-1891.Гладков Б. И. Притча о неверном управителе.-СПб., 1912; Гречулевич В. (епископ Виталий). Притчи Христовы. — СПб, 1902; Древнерусские притчи. — М., 1991; Транч Р. Толкование притчей Господа нашего Иисуса Христа. Пер. санг. -СПб., 1888.

Культурология. Словарь-справочник

притча

☼ дидактико-аллегорический жанр, в основных чертах близкий басне. В отличие от нее форма П. 1) неспособна к обособленному бытованию и возникает лишь в некотором контексте, в связи с чем она 2) допускает отсутствие развитого сюжетного движения и может редуцироваться до простого сравнения, сохраняющего, однако, особую символическую наполненность; 3) с содержательной стороны П. отличается тяготением к глубинной «премудрости» религиозного или моралистического порядка, с чем связана 4) возвышенная топика (в тех случаях, когда топика, напротив, снижена, это рассчитано на специфический контраст с высокостью содержания). П. в своих модификациях есть универсальное явление мирового фольклорного и литературного творчества. Однако для определенных эпох, особенно тяготеющих к дидактике и аллегоризму, П. была центром и эталоном для других жанров, напр.: «учительная» проза ближневосточного круга (Ветхий Завет, сирийские «Поучения Акихара», «машалим» Талмуда и др.), раннехристианской и средневековой литературы (срв. прославленные П. евангелий, напр. П. о блудном сыне). В эти эпохи, когда культура читательского восприятия осмысляет любой рассказ как П., господствует специфическая поэтика П. со своими законами, исключающими описательность «художественной прозы» античного или новоевропейского типа: природа или вещи упоминаются лишь по необходимости, но становятся объектами самоцельной экфразы — действие происходит как бы без декорации, «в сукнах». Действующие лица П., как правило, не имеют не только внешних черт, но и «характера» в смысле замкнутой комбинации душевных свойств: они предстают перед нами не как объекты художественного наблюдения, но как субъекты этического выбора. Речь идет о подыскании ответа к заданной задаче (поэтому П. часто перебивается обращенным к слушателю или читателю вопросом: «как, по-твоему, должен поступить такой-то?»). П. интеллектуалистична и экспрессивна: ее художественные возможности лежат не в полноте изображения, а в непосредственности выражения, не в стройности форм, а в проникновенности интонаций. В конце XIX в. и в XX в. ряд писателей видят в экономности и содержательности П. возможность преодоления формальной тяжеловесности позднебуржуазной литературы. Попытку подчинить прозу законам П. предпринял в конце жизни Л. Н. Толстой. На многовековые традиции еврейской и христианской П. опирался Ф. Кафка (особенно в своих малых произведениях). То же можно сказать об интеллектуалистической драматургии и романистике Ж. П. Сартра, А. Камю, Ж. Ануя, Г. Марселя и др., также исключающих «характеры» и «обстановочность» в их традиционном понимании. По-видимому, П. еще надолго сохранит свою привлекательность для писателей, ищущих выхода к этическим первоосновам человеческого существования, к внутренне обязательному и необходимому. Сергей Аверинцев. София-Логос. Словарь

А Сам Иисус объ­яс­нял, почему Он выбрал ино­ска­за­тель­ную форму для Своей про­по­веди?

Спа­си­тель Сам объ­яс­нил, почему Он учит прит­чами: чтобы дать пони­ма­ние истины тем, кто верит, и скрыть его от тех, кто не верит: «И, при­сту­пив, уче­ники ска­зали Ему: для чего прит­чами гово­ришь им? Он сказал им в ответ: для того, что вам дано знать тайны Цар­ствия Небес­ного, а им не дано, ибо кто имеет, тому дано будет и при­умно­жится, а кто не имеет, у того отни­мется и то, что имеет; потому говорю им прит­чами, что они видя не видят, и слыша не слышат, и не разу­меют» (Мф.13:10-13, см. также Мк.4:10-12).

Суфийские

На вопрос о том, кто такие суфии, не так просто дать однозначный ответ. Это религиозное учение, признанное одной из ветвей ислама, впрочем, имеющее с ним мало общего. Носителями суфийской картины мира были дервиши – вечные странники, ищущие путь к Истине или Всевышнему, что суть одно и то же. Человек может называться суфи, если он ищет свой путь к Истине, к духовному обновлению и совершенствованию вне какой бы то ни было системы. «Быть суфи означает быть таким, каким ты был до того, как появился в этом мире», — это слова одного из самых известных последователей этого учения – шейха Абу-Бакр ас-Шибли. Мы имеем возможность прикоснуться к пониманию суфизма через знакомство с их удивительными притчами, полными мудрости и любви.

Теги